Дом Денису показали в ноябре. Риелторша водила его по комнатам быстрым шагом, будто чего-то стеснялась, и оставила ключи ещё до того, как он сказал «беру». Она торопилась. Потом Денис понял почему — когда в сумерках вышел за огород, к оврагу.
Баня стояла на самом краю участка, в стороне от всего, что человек строит для жизни. Чёрная, приземистая, с просевшим на один бок срубом. Из приоткрытой двери шёл пар.
Денис постоял, глядя на этот пар. Ноябрь был сырой, туман висел над оврагом, и пар мог быть просто дыханием оврага. Он так себя и уговорил. А про себя отметил: баню не топили с осени — это он узнает после, от соседки.
Соседка пришла на третий день, принесла пирог и расспросы. Баба Нина, семьдесят с лишним, маленькая, в пуховом платке.
— Хороший дом, — сказала она, оглядываясь. — Марфа Степановна его держала. Два года как померла, так и стоит пустой.
— А баня? — спросил Денис.
Баба Нина помолчала.
— Баня — это не дом, — сказала она наконец. — Ты, милок, туда зря не ходи. Марфа-то последние годы ногами не ходила, а баню топила. Каждую субботу. Мы смотрим: пар из двери — ну, думаем, топит, живая. А как померла, пар всё равно по субботам шёл. Два года шёл. Вот ты приехал — и перестал.
Денис улыбнулся, но не поспорил. Баба Нина между тем говорила тихо и очень серьёзно, как говорят о простых и важных вещах:
— В бане свой хозяин живёт. Правила такие: один не мойся, после полуночи не ходи, четвёртым паром не парься. Три очереди — людям, четвёртая — не нам. Воду в кадушке оставь, мыльце оставь. Веник в избу не носи — венику место в бане.
— Баба Нина, — сказал Денис, — я инженер. Знаете, что такое угарный газ? Люди в банях угорали, с полка падали, видели чертей. Всё это — отравление.
Соседка посмотрела на него долгим взглядом и перекрестилась в сторону бани.
— А курицу под порогом не тронь, — сказала она уже в дверях. — Когда баню рубили, Марфин свёкор чёрную курицу под порог зарыл. Чтоб хозяин добрый был. Её не резали — душили. Так положено. Ты не тронь.
— Не трону, — пообещал Денис.
Первую зиму Денис на даче не жил — приезжал на выходные, топил дом, строил планы. Весной взялся за двор. Баню решил не сносить, а почистить: сруб крепкий, дерево старое, такое теперь не рубят. Он выскоблил полок, вынес кадушку с чёрной водой, выбросил из мыльницы тёмный обмылок. Под полком, в самом углу, нашёл веник. Странный: берёзовый, с упругими жёлтыми листьями, как в мае, хотя за окном был апрель, а баню не топили с прошлой осени. Денис унёс веник в дом, повесил у батареи — сушить.
Ночью ему не спалось. За стеной, со стороны огорода, что-то размеренно хлопало — мокрое, шлёпающее, как будто веником по мокрому телу. Он вышел на крыльцо. Баня стояла тёмная, дверь открыта — хотя он сам закрывал её на крючок. Шлепки смолкли. «Ветки по крыше», — подумал Денис и вернулся в дом. Утром дверь бани была закрыта. А веника у батареи не оказалось. Он нашёл его вечером в бане, под полком, в том же углу. Влажный.
Денис не был суеверным, но этот веник выбросил. В овраг.
На майские приехали друзья. Денис топил баню с утра, честно, по-чёрному, как научили видео в интернете. Мылись по очереди: три захода. Сначала Вадим с Серёгой, потом девчонки, потом он с остальными. Всё было хорошо: лёгкий пар, смех, дым столбом. Вечером сидели до темноты, и никто ничего не слышал.
Остался ночевать один Вадим — ему в понедельник рано, и до города было ближе от Дениса. Утром он уехал не завтракая, мрачный. Уже от трассы прислал сообщение:
«Слушай, у тебя в бане ночью кто-то мылся. Я в два вышел покурить — из двери пар валит, и шлёпают там, знаешь, как будто сто человек вениками хлещутся. И гул такой — как разговаривают, а слов нет. Я думал, вы с Серым. Дверь дёрнул — закрыто. Изнутри. А пар валит».
Денис перечитал сообщение три раза. Потом отшутился:
«Это банник. Не ходи четвёртым паром».
Вадим ответил одним словом: «Смешно».
Больше он к этой теме не возвращался.
В июне Денис приехал один — доделывать веранду. День выдался жаркий, он работал до темноты, липкий от пота и опилок. Душевой кабины ещё не было — только баня. Часы показывали половину первого.
«Четвёртый пар — не для людей», — сказала у него в голове баба Нина. Денис фыркнул и взял полотенце.
Баню он не топил — с майских. Но в предбаннике было тепло, как после долгой топки, и пахло распаренным берёзовым листом. Он провёл ладонью по каменке: камни были тёплые. Нагрелись за день, решил он, хотя солнце давно село.
Он разделся, зачерпнул ковш и плеснул на камни. Пар встал сразу — густой, сладкий, не как от холодной печи. Денис залез на нижний полок и закрыл глаза. Пар был действительно хорош. Лёгкий. Такой бывает только после умелой поддачи, когда паришься по третьему разу.
— Эх, поприбавьте пару, — сказал он в темноту и сам себе усмехнулся.
И сразу стало тихо. Пар, качавшийся над головой, остановился, как вода, в которую перестали смотреть. И в этой тишине Денис услышал, что в бане он не один.
На верхнем полке, над его головой, что-то вздохнуло. Медленно, с присвистом, как дышит человек, напарившийся до изнеможения. Пахнуло мокрой глиной и веником — тем самым, берёзовым, который он выбросил в овраг.
Денис открыл глаза.
В темноте, в густом пару, на верхнем полке лежал веник. Тот самый. Жёлтые листья, и капли на них — свежие. А с края полка, свешиваясь до самого пола, висела рука. Большая, тёмная, вся в прилипших листьях, как будто по ней только что хлестали.
Он не помнил, как оказался у двери. Дверь не открывалась. Он давил на неё всем телом — доска не шелохнулась, как будто с той стороны кто-то держал крючок. Сзади, из парной, донеслось шипение — кто-то плеснул на каменку. Пар валом хлынул в предбанник, горячий, как кипяток. И в этом пару, совсем близко, за плечом, Денис услышал гул — без слов, как разговор, который не для него.
Что-то ударило в стену рядом с его головой. Горячий камень из каменки. Второй. Камни били в перегородку, и Денис закричал, и крик его утонул в пару, как камень в трясине.
И тут он вспомнил. Голос бабы Нины, спокойный, деловой: «Уходить от него надо задом наперёд. Не оборачивайся».
Денис развернулся. Это было самое трудное, что он делал в жизни, — повернуться спиной к тому, что лежало на полке. Он упёрся лопатками в дверь — и дверь подалась сразу, беззвучно, как будто её и не держали. Он шёл задом, не оборачиваясь, через предбанник, через порог, через двор, босой, по росной крапиве. Сзади, в бане, снова зашлёпали веники — ровно, старательно, и гул голосов стал тише, как будто о нём забыли. Он дошёл задом до крыльца, нашарил дверь, ввалился в дом и только там, на полу, позволил себе открыть глаза.
Утром он долго сидел на крыльце, смотрел на баню. Потом собрался с духом и пошёл. Зола в каменке была холодная, слежавшаяся с мая. Воду он ночью плескал на холодные камни — пар не мог быть таким густым. «Угар, — сказал он себе. — Классика. Перегрелся, надышался, кислородное голодание, галлюцинации». Он инженер, он знал, как это объясняется. Только спина саднила. В зеркале на веранде он увидел: по лопаткам шли красные полосы, как от жёсткого веника, и в одной из них прилип берёзовый лист. Жёлтый. Свежий.
Он обошёл баню по кругу. В росе вокруг порога были следы. Босые ступни. Большие. Они выходили из бани, спускались к оврагу и возвращались обратно. Денис знал свои следы — свои он оставил по дороге из дома, босые, через крапиву. Эти были чужие: длиннее его ступни на треть и шире.
Тогда он взял лопату и откопал порог.
Кости лежали на глубине в штык. Мелкие, птичьи, чёрные от земли. Череп с клювом был цел. На шее, под комьями, Денис нащупал то, что осталось от верёвки. Он постоял над ямой, потом аккуратно засыпал всё обратно, утоптал. И пошёл к дому. Спиной к бане. Задом, не оглядываясь, и всё кланялся — коротко, на каждый шаг, как будто перед кем-то извиняясь.
Дачу он продал в сентябре. Покупатель спросил про баню.
— Пар хороший, — сказал Денис. — Лёгкий.
В городе у него остался абонемент в фитнес. После тренировки он заходил в сауну — по привычке, которую сам до конца не понимал. Сидел, грелся, смотрел на каменку. Никогда не поддавал. Выходил первым, не последним. И всегда оставлял на лавке кусочек мыла, а в ковшике — немного воды. Администратор как-то спросил, зачем. «Привычка», — сказал Денис.
Однажды вечером, уже в декабре, он парился один, и пар вдруг стал гуще — сам собой, хотя автоматическая поддача давно отщёлкала. С верхней полки, из угла, донеслось мокрое, размеренное: шлёп. Шлёп.
Денис встал и пошёл к двери. Спиной вперёд. Не оглядываясь.
Теперь он всегда моется первым. И, выходя, оставляет в парной немного воды и кусочек мыла. На всякий случай.
