Машину разгрузили к вечеру. Дом стоял на краю деревни, последний к лесу, и закат застревал в его окнах, как мёд в сотах. Бабушкин дом. Точнее — прабабушкин.
Серёга вынес из багажника коробки, а дед Егор всё стоял у калитки, не входил. Смотрел на тёмный сруб так, будто прикидывал, кто из них двоих тут хозяин.
— Ну что, дед, заходим? — Серёга взялся за щеколду.
— Погоди. — Дед снял кепку, пригладил седые волосы. — Ты помнишь, как бабка Прасковья переезжала сюда?
Серёга не помнил. Он вообще впервые был в этом доме.
— Она нас с тобой и не впустила первыми. Сначала кошку пустила, потом угли из старой печки несла в ведре, приговаривала. А потом только сама вошла. Самая старшая.
— Зачем?
Дед помолчал.
— Говорили: кто первый в новый дом ступит, тому в нём и оставаться. Насовсем. Потому старшего и пускали — ему всё равно раньше всех… — он осёкся. — Не нам с тобой вперёд бабки лезть.
Серёга хмыкнул, но дед смотрел серьёзно, и спорить не хотелось.
Первым, по общему согласию, в дом запустили кота. Кота пришлось везти с собой в переноске — соседкин, на время. Рыжий, ободранный, с белым кончиком хвоста. Он вышел из переноски, постоял, понюхал порог и спокойно, по-хозяйски, ушёл в темноту сеней.
— Ишь ты, — сказал дед. — Сразу пошёл. Добрый знак.
Потом дед достал из машины старое ведро. В ведре, завёрнутые в мокрые тряпки, лежали угли из печки городского дома — настоящие, не от костра. Серёга и не знал, что дед их всю дорогу берёг, останавливался на заправках, мочил тряпки.
— Горбушку не забудь, — велел дед.
Серёга знал: они вчера пекли хлеб в хлебопечке, дед собственноручно отрезал горбушку, посолил крупной солью и завернул в полотенце. Он всё это нёс теперь в дом, а Серёга тащил угли.
В доме пахло старым деревом и немного — травами, как в бане. Дед поставил ведро с углями у печки, разгрёб золу, подышал на неё — зола вспыхнула крошечными искрами. Потом положил горбушку на припечье и сказал негромко, в пустоту:
— Милости просим, дедушка, в новое жильё. Ты уж не оставь нас. И нас не забывай.
Серёге стало не по себе — как в детстве, когда взрослые начинали говорить с теми, кого не видно.
Ночь в новом доме была тихая, до звона в ушах. Серёга проснулся под утро от того, что кот, спавший у него в ногах, поднял голову и уставился в тёмный угол — туда, где стояла печка. Уши торчком. Шерсть дыбом. Кот смотрел долго, потом медленно перевёл взгляд на Серёгу, мяукнул — негромко, вопросительно — и снова улёгся, заурчал.
Утром дед сидел у печки, пил чай из эмалированной кружки и улыбался.
— Ну как тебе тут?
— Нормально, — сказал Серёга. — Только кот ночью на угол пялился. На тот, у печки.
— Значит, приняли нас, — кивнул дед. — Ты ему, смотри, не мешай. Он теперь тут живёт. А мы у него в гостях.
Серёга хотел пошутить про «в своей квартире», но вспомнил ночной взгляд кота — и промолчал.
Вечером они сидели на крыльце. Дед рассказывал, как бабка Прасковья в войну одна тут хозяйничала, как корову спасла, как немцев в деревне не было, а страх был. Серёга слушал вполуха и думал о своём: о том, что надо переложить печку, поправить пол, поставить теплицу.
— Дед, а угли-то зачем? Печка всё равно холодная.
Дед допил чай, поставил кружку на перила.
— Угли — это чтоб огонь не прерывался. Из одного дома в другой, как эстафета. Чтоб тепло тут было не только от печки. А горбушка — это угощение. Хозяину.
— Хозяину?
— Ну не мне же, — засмеялся дед. — Мы с тобой тут кто? Гости. Первые сорок лет.
Он ушёл в дом, и в окне зажёгся тёплый свет. Серёга остался на крыльце, слушал, как за лесом ворочается ночь, и вдруг понял, что дед ни разу не вошёл в дом впереди него. Всегда пропускал. И кота впускал первым, и его, Серёгу.
Он поднялся, заглянул в дом. Дед стоял у печки и что-то шептал в тёмный угол — тихо, по-хозяйски, как с давним знакомым.
Серёга закрыл дверь поплотнее и подумал, что теперь у него две заботы: переложить печку и не забыть оставить горбушку на припечье.
На всякий случай.