У дома есть домовой, у леса — леший, у бани — банник. А у поля? Поле кормило русского крестьянина, но хозяина ему досталось меньше всех: дух полей в поверьях едва заметен, и даже его собственные собиратели жаловались, что образа «выясняются очень мало». Разберёмся, кем был полевой, откуда взялась его сестра-близнец полудница и почему поле, в отличие от леса и болота, так и не обзавелось полноправным нечистым владельцем.
Самый смутный дух русской демонологии
Если домовому и лешему записаны сотни имён и тысячи встреч, то полевому повезло куда меньше. Максимов прямо называл его «едва ли не самым смутным образом» всей народной мифологии: внешность и характер «выясняются очень мало», а встречи с ним редки. Поверья о полевом бытовали в основном там, где поля и вправду господствовали в пейзаже, — в чернозёмных и западных губерниях: Орловской, Тульской, Рязанской, Калужской, Смоленской, а также в Витебской Белоруссии. На севере же, в краю лесов, его почти не знали, а где знали — путали с лешим.
Имена полевого, как водится, почтительны: полевик, полевой хозяин, полевой батюшко, дедушко-полёвушко, житный дед. Токарев объяснял редкость образа просто: поле было для крестьянина «своим», освоенным пространством, оно кормило и не пугало — в отличие от тёмного леса или омута. Землю-кормилицу одушевляли иначе, как Мать — сыру землю, а нечистого духа на пашне держали так, на всякий случай.
Облик: чёрный как земля — или весь в белом
Двух одинаковых описаний полевого не найдётся, но угадываются два полюса. На юге, в чернозёмных губерниях, полевик сливался с самой пашней: у орловских и новгородских «знающих людей» тело у него чёрное, как земля, глаза разноцветные, вместо волос голова покрыта длинной зелёной травой, а шапки и одежды нет вовсе. На северо-западе — наоборот: белозерская вдова, у которой «такой ветер хватил с поля», увидела «кого-то в белом», кто «так и дует, да ещё и присвистнет»; соседка объяснила: «Коли в белом видела, значит, Полевой это». Там же полевого описывали седым стариком, одетым во всё белое.
Были и вовсе фантастические портреты: длинноногий мужичок, обросший шерстью огненного цвета, с рожками и хвостом с кисточкой; борода из колосьев; уши как у телёнка. Рост полевик менял под окружающую растительность — то с дерево, то с былинку, совсем как леший. И как леший же, полевой умел «водить»: сбивал с дороги, заводил в болото, а подвыпивших пахарей «особенно потешал». Новгородские крестьяне, впрочем, утешали: полевик «пугает, но не трогает».
Где он живёт и что сторожит
Дом полевого — всё, что нарушает ровность пашни: пригорки, рвы, кучи камней по краю поля, межевые ямы и столбы, перекрёстки. В орловских краях толковали, что полевиков «на свете много»: на каждую деревню дано по четыре. Спать на меже категорически не полагалось: по межам бегали «детки» полевого — межевчики и луговики — и ловили птиц родителям в пищу, а нашедшего на меже лежащего человека наваливались и душили.
Полевой сторожил хлебные поля и клады, зарытые в земле, влиял на урожай и на пасущуюся скотину. Его представляли и с огнём: в Ярославской губернии верили, что перед пожаром полевик проносится по селу на тройке, а днём он маленький человечек, ночью же — мелькающий огонёк. Ветер и вихрь над полем тоже были его делом: полевой дул и свистел, а пыль поднимал кисточкой собственного хвоста, чтобы стать незаметным.
Полудница: девушка в белом с косой
Пошехонье знало и женского полевого духа — полудницу: красивую высокую девушку, одетую во всё белое. Летом, во время жатвы, она ходит по полосам ржи, и того, кто работает в самый полдень, «берёт за голову и начинает вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли». Она же заманивает в рожь малых ребят и заставляет их долго блуждать — тут, замечает Максимов, поверье «сливается с наивной деревенской моралью, придуманной для острастки ребят».
На севере полудницу звали ржаницей и сковородницей: в Вологодской губернии считали, что добрая полудница в полдень закрывает хлеб и травы от палящего солнца огромной сковородой, а злая переворачивает раскалённую сковороду другой стороной и сжигает верхушки злаков. В руках у неё могли быть коса, серп или железный крюк; архангельские крестьянки божились, что полудница «вся в глазах» — «всё глаза везде: на голове кругом глаза». Померанцева видела в полевике и полуднице две ипостаси — мужскую и женскую — одного представления о полевом духе; в малорусских поверьях полевых русалок прямо отождествляли с полудницами.
Полдень как запретное время
У полевого, в отличие от прочей нечисти, любимое время — полдень. Именно полдень был в крестьянском расписании запретным часом: в самую жару не работали, не жали, не спали в поле. Кто нарушал запрет, тот рисковал навлечь на себя солнечный удар, головную боль, слабость — болезни, которые приписывали полуднице, а у западных славян — ещё и её расспросам: лужицкие и польские полудницы останавливали человека и заставляли подробно, без запинки рассказывать, как растят и убирают хлеб и лён; сбившегося ждали беды.
Запрет касался и детей: полудница «бережёт» урожай от потравы и воровства, поэтому ребятам, бегавшим в рожь, грозили, что белая тётка утащит их или зажарит на сковороде. В вологодских деревнях во время страды один мужчина оставался в селе сторожить дома — верили, что в полдень полудницы ходят по улицам, выбивают окна с незакрытыми ставнями и уносят хлеб.
Как задабривали полевого
Договориться с полевым, как с домовым, было нельзя — только задобрить. Орловские землепашцы раз в году, под Духов день, глухой ночью шли подальше от дороги и деревни, к какому-нибудь рву, и несли полевику дар: пару яиц и старого безголосого петуха, непременно краденого у добрых соседей, — и так, чтобы никто не видел, иначе полевик рассердится и истребит в поле весь хлеб.
На Русском Севере с полевиком обходились проще: при выгоне скотины просили приглядеть за ней, а если скотина пропадала — бросали через правое плечо кусок хлеба и три копейки. С жатвой был связан и общий обряд: полевики убегали от серпа и прятались в несжатых колосьях, пока не оставались в последнем снопе, — поэтому в Вологодской и Ярославской губерниях по окончании жатвы духу оставляли горсть несжатых колосьев.
Рациональный взгляд: жаркий час и белая дымка
Полевой и полудница — едва ли не самый прозрачный случай народной демонологии: почти всё в них объясняется самим полднем. Солнечный удар, который и вправду настигает работающих в самую жару, — вот готовая «полудница, вертящая голову». Марево над разогретой рожью — готовая белая фигура, встающая над полем. Вихри и позёмка, что пляшут по пашне в жаркий день, — готовый «полевой, который дует и свистит». Даже злая полудница со сковородой — это перевёрнутое с ног на голову доброе дело: полуденная тень и прохлада, которых так не хватало жнецу.
Запрет работать и спать в полдень был попросту правилом выживания в страду: переждать жару в тени, накормить скотину, отдохнуть — а иначе истощение и тепловой удар. Как и многие приметы, эта острастка берегла не душу, а тело — просто объяснение у неё было мифологическое.
Что это значит сегодня
Из всех духов полей полудница ушла дальше всех — правда, не в России, а у западных славян: у поляков, чехов и лужичан она давно стала персонажем литературы, музыки и даже филателии, а в России осталась строчкой у Максимова да краеведческих сборников. Полевику повезло чуть больше: его рисовали Билибин и Конёнков («Старичок-полевичок»), о нём писали сказки Лесков и Алексей Толстой — у Толстого полевик, длинный и соломенный, тоскует среди голого поля и ложится на зиму в канаву, где его заносит снегом.
Но главный след полевого духа — не в книжках. Это единственный русский дух, чьё имя крестьянин произносил почти без страха: «дедушко-полёвушко», «полевой батюшко». Поле было своим, и нечистый в нём вышел каким-то домашним: пугал пьяных, душил на меже сонных, а хлеб, когда его задобрят, всё-таки хранил.
