Все прочие персонажи русского страха живут по ту сторону: домовой за печкой, леший в чащобе, водяной в омуте. Ведьма и колдун — другие. Они живут через два двора: с ними здороваются на улице, у них занимают соль, их зовут на свадьбу — и их же первыми обвиняют, когда в дом приходит беда. Это единственные «демоны» русской деревни, которых можно было увидеть днём, позвать за стол и ударить по лицу. Потому и рассказы о них — не страшные сказки, а судебные дела: сожжения, волостные приказы, уголовные хроники конца XIX века.
В самом устройстве поверья была железная логика. Деревня знала, что у всякого неурожая, всякой свадьбы и всякой болезни есть виновник — и виновник этот человек. «Суеверный страх перед колдунами покоится на общенародном убеждении, что все они состоят в самых близких отношениях с нечистой силой», — писал Максимов. Разберёмся, откуда бралась эта «худая сила» и что она, по вере деревни, умела.
Две «науки» на одной деревне: знахарь лечит, колдун портит
Само слово «ведьма» — от «ведать», то есть «знать»: по Фасмеру, это «та, что обладает ведовством, знанием». Рядом стояли колдун, чародей, кудесник, волхит. Но «знающих» в деревне было две породы, и различали их строго: знахарь-шептун лечит, снимает порчу, правит кости, а колдун — портит. Даль режет напрямую: «Ведьма всегда злодейка и добра никогда и никому не делает», она — «олицетворенное понятие о злой и мстительной старухе».
Делили ведьм и на «прирождённых» и «учёных». Разница, по народному правилу, была существенной: природная ведьма могла иногда и исправить причинённый вред, а учёная — никогда. Отсюда и поговорка: «Хуже ведьма учёная, чем прирождённая».
Откуда берётся колдун: родовая сила и договор с чёртом
У «природного» колдуна, по Максимову, была своя генеалогия: «девка родит девку, эта вторая принесёт третью, и родившийся от третьей мальчик сделается на возрасте колдуном, а девочка ведьмой». Были ещё колдуны «добровольные» — те, что купили силу сами, — и редкие «невольные»: им силу навязали перед смертью.
Передача силы — самый страшный эпизод колдовской биографии. Умирающий колдун не может умереть, не передав знание, «иначе ему придётся долго мучиться, да и мать-сыра земля его не примет». Он протягивает пустую руку: «На, тебе!» — и взявший становится колдуном против воли. Поэтому умирающему не подают из рук: ковшик с питьём ставят так, чтобы он сам дотянулся. Максимов записал случай: колдун позвал девку — та догадалась и ответила «Отдай тому, у кого взял»; пришла племянница — «спроста приняла пустую руку, — захохотал он и начал кончаться».
Добровольное же посвящение было обрядом отречения: снять с шеи крест и спрятать его под правую пятку; положить икону ликом вниз и встать на неё ногами; лучший час — глубокая полночь, лучшее место — перекрёсток. Годились и бани: к ним, как известно, «приставлены особые духи». С грамотных черти требовали расписку кровью, неграмотным велели кувыркаться через воткнутые в землю ножи — и после обряда приставляли к посвящённому на всю жизнь «мелких, бойких чертенят».
Как опознавали колдуна: вербная свеча и рябиновый прут
Раз колдун сидит на соседней улице, деревне нужны были способы его вычислить — и их придумали немало. Если зажечь «умеючи приготовленную» вербную свечу, колдуны и колдуньи покажутся вверх ногами. Стоит истопить печь в Великий четверг осиновыми дровами — все колдуны тотчас придут просить золы. А рябиновая палочка помогала опознать недоброхотов во время светлой заутрени: они стоят задом к иконостасу. В Новгородской губернии советовали взять в руки первое яйцо молодой курицы — тогда у колдунов «удаётся заметить даже рога на голове». Действовал и «сорокообеденный ладан»: всыпанный в вино, он заставлял подозрительного ходить по избе из угла в угол и не находить дверей, а глоток поганой воды после этого вовсе отнимал у него силу.
Портрет же у колдуна был устойчивый: старик с длинными седыми волосами и нечёсаной бородой, с неостриженными ногтями; человек безродный и холостой, с избёнкой в одно окошечко на краю деревни, где двери всегда на запоре. Днём он спит, ночью выходит с палкой, у которой на конце железный крюк; и зимой и летом носит один и тот же овчинный полушубок. А взгляд его — исподлобья, «волчий»: сильному колдуну, по поверью, довольно было этого взгляда, «чтобы заставить чахнуть».
Порча: сглаз, напуск и наговорённая вещь под ногами
Главной работой колдуна было «тёмное дело порчи». Наводили её четырьмя путями: сглазом, заговорами, напуском и относом — подкидыванием наговорённых вещей. Сильному колдуну хватало косого взгляда; послабее бросал заклятый порошок по ветру — «дело сделано, если хоть одна порошинка попадёт на человека или скотину». Страшным оружием считался «вынутый след»: горсточку земли из-под ног обречённого подвешивали в мешочке в чело печи, а волосы его замазывали глиной в трубе — «начнёт земля и глина сохнуть — сухотка обуяет и того человека». Через наговорённую вещь достаточно было перешагнуть, чтобы захворать.
Сглаз был единственным «колдовством», возможным и без колдуна: дурной глаз мог оказаться у кого угодно, и действовал он даже ненамеренно — похвалой или предостережением. Отсюда, кстати, и привычка постучать по дереву, чтобы отвести уже накликанное. А наговорённые вещи люди действительно находили: «нашла баба наговорённое яйцо у колодца и зачала на голоса кричать; подняла другая на дороге узелочек с рубахой, крестом, поясом, цепочкой и угольками — и лишилась еды». Отнесла находку назад — и начала поправляться. Сильный колдун мог и «посадить» нечисть прямо в дом: тот самый лекан, от которого заводилась кикимора, подкладывали с наговором под матицу.
Свадьба: главное поле боя с колдуном
Свадьба была вершиной колдовского ремесла — поэтому колдуна на неё звали первым гостем. Хозяин встречал его в дверях низким поклоном и стаканчиком водки. Дальше колдун работал как сторож: брал хлеб-соль, разламывал хлеб и разбрасывал куски, плевал три раза на восток, дул в углы, сыпал рожь, траву и золу; оглядывал пол — не набросано ли жёлтого порошка, заглядывал в печь — не кинуты ли на загнетку дурманящие травы, от смрада которых «бывали случаи, когда поезжане… покидали избу и свадьбу отсрочивали». Трижды обходил лошадей, искал репейник под хомутом, на каждом перекрёстке и под каждыми воротами шептал заклинания, а из-под венца велел ехать домой другой дорогой. Платили ему холстом и полотенцами — «расшитыми в узор, но не в кресты» — а напивался он на пиру первым, «до полного бесчувствия».
Незваный же колдун мстил. Один такой кричал проезжавшему свадебному поезду: «Дорога на лес!» — а приглашённый защитник отчуровывался: «Дорога на поле!» — и у соперника выросли такие рога, что он не мог вытащить голову из окна. Брошенная под ноги передней лошади рукавица на волчьем меху останавливала весь поезд, а в лесных захолустьях верили, что лихие люди оборачивали целые свадебные поезда в волков. Потому невесту и зашивали оберегами: крест на головной платок, монета с наговором в чулки, иголки без ушек в подоле, льняное семя в обувь — и в придачу лук, чеснок, янтарь и ладан, «столь ненавистные чародеям».
Ведьма: полёт через трубу, сорока и чужое молоко
Пошехонский духовный стих перечислял три главных преступления ведьмы: «от коровушек молочко отдаивала, / промеж межи полоску прожиновала, / от хлебушка спорынью отымывала». Облик её на великорусском Севере рисовали безобразным: старуха, «толстая, как кадушка», с растрёпанными седыми космами, костлявыми руками и огромным синим носом, с маленьким хвостиком. Летала она на помеле, кочерге или в ступе — и непременно через печную трубу.
Оборачиваться ведьма умела сорокой, свиньёй, собакой, жёлтой кошкой; по Далю — кувыркалась через двенадцать ножей, а иная перекидывалась «даже в копну сена» или подкатывалась под ноги клубком. Бить оборотня полагалось тележной осью, повторяя при каждом ударе слово «раз» — сказать «два» значило сгубить самого себя. Одну такую свинью в брянских местах «били чем ни попало, но кочерги и ухваты отскакивали от неё, как мячик, пока не запели петухи».
Главным же воровством ведьмы было молоко. Она подманивала чужих коров по кличкам — «авторок», «субботок» — и выдаивала их «до последней капли», так что коровы возвращались с поля словно никогда не доились. Даль добавлял подробность: ведьма, «воткнув нож в соху, цедит из неё молоко, а хозяйская корова его теряет». Поймать злодейку на месте значило изуродовать её — и тогда «в деревне обыкновенно не замедлит обнаружиться баба с подвязанной щекой или прихрамывающая на ту или другую ногу».
Сборища ведьмы устраивали на «лысых горах» — по Далю, под Киевом, а по замечанию Максимова, за неимением гор годились чуланы и бани. Ведьма крала месяц с неба, уносила дожди в мешке, крала росу, насылала град и бурю. О Москве рассказывали, что в ней потому и нет сорок, что святитель Алексий запретил им летать в город — «под видом сорок залетали туда ведьмы».
Самая же мрачная история — из корреспонденции Максимова, деревня Теребенево Калужской губернии. Семилетняя Саша рассказала, что тётка Марья, у которой она жила в няньках, каждую ночь прилетала сорокой, давала ей сорочью шкуру — и они летели на гору: «скинем шкуру, разложим костры, варим зелье, чтобы людей поить». Дальше — подозрения соседок (умывалась, перегнувшись через порог; в ночь на Ивана Купалу собирала травы), мальчишки с камнями, отказ священника отчитывать ребёнка — и «невинная и кроткая Марья умерла в чахотке». А выросшей Саше уже никто не верил, что рассказ был выдумкой: «ни один жених за неё не сватается: никому нет охоты жениться на ведьме».
Кликуши: чужим голосом из-за порчи
Отдельную главу Максимов посвятил кликушам — замужним женщинам, которых считали «испорченными». В церкви, перед пением Херувимской, они начинали кричать «на голоса всех домашних животных: собачий лай и кошачье мяуканье сменяются петушиным пением, лошадиным ржанием» — и выкрикивали имя того, кто их испортил. С выносом Даров всё смолкало. Лечили кликуш хомутом, снятым с потной лошади, богоявленской водой, вопросами через дверь «Кто твой отец?» — в припадке они отвечали всегда в мужском роде, — а в Вологодской губернии раздетых до рубашки окунали в прорубь. Сами женщины объясняли болезнь по-своему: «Дала мне колдунья вина… и стал у меня в животе кто-то сперва аукать, а из живота в рот перешёл и стал выражать плохие слова». Пётр I видел в кликушестве притворное беснование ради оговора невинных — указ 1715 года велел кликуш разыскивать и предавать суду.
Расправа и закон: от удара наотмашь до сожжения
Против колдуна было простое средство: ударить наотмашь левой рукой, не оборачиваясь. «Если при этом прольётся кровь, то чародей уже испортился» — и в колдуны больше не годится. Ведьм же били тележной осью, приговаривая «раз». История расправ уходит в глубь веков: в первой половине XV века в Пскове во время моровой язвы сожгли живыми двенадцать ведьм, и уже тогда епископ Серапион Суздальский протестовал: «Вы всё ещё держитесь поганского обычая волхования… веруете и сожигаете невинных людей». При царе Алексее сожгли в срубе старицу Олену, в Тотьме в 1674 году — Федосью «по оговору в порче»; когда в 1632 году из Литвы пришла весть о наговорённом хмеле, хмель тот запретили покупать под страхом смертной казни.
При этом русский закон был к ведьмам заметно мягче западного: ведовство само по себе преступлением не считалось, а Судебник 1589 года назначал «блядям и видмам бесчестия 2 деньги против их промыслов». В 1779 году сенат, разобрав дело устюжских «колдунов», освободил их и запретил архиереям вступать в следственные дела о чародействах. Деревня, впрочем, слушалась закона не всегда: в 1899 году в Орловской губернии мужики, избив Татьяну, которую «все считают за ведьму», и не найдя у неё хвоста, порешили, «что наверняка ведьма околдовала начальство, и что поэтому… нужно расправляться своим судом».
Рациональный взгляд: истерия, спорынья и козёл отпущения
Кликушество Максимов объяснял почти по-медицински: «нервное расстройство на несомненной истерической почве», следствие «роковой домашней неурядицы» — гнёта в семье, где «чаще всего обвинение падает на свекровь». Число кликуш, замечал он, пошло на убыль с реформами 1861 года, земскими школами и медициной. Современная психиатрия числит сглаз среди культурально-обусловленных синдромов: DSM-IV-TR описывает плач без видимой причины, прерывистый сон, рвоту и лихорадку у детей, которые в народной культуре объясняют «дурным глазом». Заломы и прожины в поле, за которые наказывали ведьм, — скрученные узлом колосья: так проявляет себя спорынья, грибок, чьи алкалоиды вызывают эрготизм с судорогами и галлюцинациями. А сам механизм обвинения угадывается безошибочно: в замкнутой общине ведьма была готовым «козлом отпущения» — достаточно было ссоры, чтобы все беды двора объяснили порчей, как в истории Марьи из Теребенева, умершей от травли.
Что это значит сегодня
Слова никуда не делись: «порча», «сглаз», «приворот» живут в объявлениях, а «ведьма» — в языке как ругательство. Образы колдуна и ведьмы стали классикой — от «Вия» и «Ночи перед Рождеством» Гоголя до «Мастера и Маргариты». Примечательно и то, как закончилась сама вера: кликушество и ведовские процессы ушли не от гонений, а от просвещения — школы, больницы и земские суды сделали то, чего не сделали ни осиновые колья, ни костры. Осталась и главная догадка поверья: страх перед человеком с «дурным глазом» — это почти всегда страх перед соседом, с которым не поделили межу, свадьбу или молоко.
